Франция: последняя казнь на гильотине — голова молодого араба упала в корзину

«Именно в этот момент он начинает понимать, что все кончено»

Исторический документ, описывающий последние минуты жизни Хамиды Джандуби — последнего человека, казненного на гильотине во Франции в сентябре 1977 года, — был представлен Роберу Бадентеру и опубликован в газете Le Monde.

Моник Мабелли — следственный судья

Этот исторический документ, переданный газетой Le Monde бывшим министром юстиции Робером Бадентером, представляет собой один из забытых фрагментов нашей памяти — сдержанное, но потрясающее свидетельство. Речь идет о неофициальном, личном «протоколе» смертной приговорной казни, приведенной в исполнение во Франции. 9 сентября 1977 года тунисский рабочий Хамида Джандуби, признанный виновным в убийстве своей жены Элизабет Бускен, был казнен на гильотине в тюрьме Бометт в Марселе. Моник Мабелли (1924–2012), самый опытный следственный судья города, назначенная для участия в казни, зафиксировала на бумаге увиденное и пережитое сразу после ее завершения.

Трехстраничный текст, описывающий последние минуты Хамиды Джандуби, проникнут сдержанностью, но в то же время наполнен ужасом и подавленным гневом. Автор с точностью описывает минуты от момента входа в камеру вслед за осужденным до его препровождения к гильотине, колебания вокруг последней сигареты, тщетные попытки отсрочить неизбежный момент и лезвие, разделившее тело пополам. Эти строки написаны по возвращении с казни, которая вызвала в ней чувство «холодного бунта». Десять лет спустя Моник Мабелли завещает эту рукопись своему сыну Реми Октавиано, который несколько недель назад передал документ Роберу Бадентеру.

9 сентября 1977 года

Казнь подданного Туниса Джандуби.

В 15:00 господин Председатель Р… сообщил мне, что я назначена для участия в этой казни.

Во мне поднялся протест, но отказаться я не могла. Весь день прошел под знаком этой мысли. Моей задачей было принять последние слова осужденного, если в этом возникнет необходимость.

В 19:00 я ходила в кино с Б. и Б. Б., затем мы легко поужинали у него дома и до 01:00 смотрели фильм Киноклуба. Я вернулась домой, занялась кое-какими мелочами и легла в постель. Господин Б. Л., как я и просила, позвонил в 03:15. Я собралась. Машина полиции заехала за мной в 04:15. Всю дорогу мы не проронили ни слова.

Мы прибыли в тюрьму Бометт. Там были все. Генеральный прокурор приехал последним. Сформировалась группа: около двадцати или тридцати надзирателей и официальных лиц. Весь путь был застелен коричневыми ковровыми дорожками, чтобы заглушить шаги. Вдоль маршрута в трех местах стояли столы с тазами воды и пушистыми полотенцами.

Дверь камеры открыли. Я услышала, что заключенный дремал, но не спал. Его «готовят». Это занимает некоторое время, так как у него протез одной ноги, и его нужно закрепить. Мы ждем. Никто не разговаривает. Полагаю, эта тишина и внешняя покорность осужденного успокаивают присутствующих. Никому не хотелось бы услышать крики или протесты. Группа снова формируется, и мы возвращаемся тем же путем. Ковровые дорожки на полу уже немного сдвинулись в сторону, и на заглушение шагов обращают меньше внимания, чем раньше.

Группа останавливается у одного из столов. Заключенного усаживают на стул. Руки закованы за спиной. Надзиратель дает ему сигарету с фильтром. Он начинает курить молча. Он молод. Волосы черные и аккуратно причесаны. Лицо весьма привлекательное, черты правильные, но бледное, под глазами тени. Никаких следов слабоумия или дикости. Наоборот, красивый парень. Он курит и сразу жалуется, что наручники затянуты слишком туго. Надзиратель подходит и пытается их ослабить. Он снова выражает недовольство. В этот момент за его спиной с двумя помощниками я вижу палача с тонкой веревкой в руке.

На мгновение возникает мысль заменить наручники веревкой, но они ограничиваются лишь тем, что открывают наручники, и палач произносит те ужасные, трагические слова: «Видите, вы свободны!..» Эти слова отвратительны... Он докуривает сигарету, которую уже почти закончил, и ему дают другую. Его руки теперь свободны, и он курит не спеша. Именно в этот момент я вижу, как он действительно начинает осознавать, что все кончено — бегство невозможно —, что его жизнь и последние оставшиеся ему мгновения продлятся ровно до тех пор, пока не догорит эта сигарета.

ЭТОТ ЧЕКОВЕК УМРЕТ, ОН ОСОЗНАЕТ ВСЁ

Он зовет своих адвокатов. Господин П. и господин К. приближаются. Он разговаривает с адвокатами как можно тише, так как два помощника палача стоят прямо у него за спиной, словно желая отнять у человека даже эти последние живые минуты. Он передает господину П. бумагу, и адвокат по его просьбе разрывает ее; господину К. протягивает конверт. Он говорит с ними очень мало. Адвокаты стоят по обе стороны и тоже не разговаривают друг с другом. Ожидание затягивается. Он вызывает начальника тюрьмы и спрашивает об участи своих личных вещей.

Вторая сигарета тоже догорает. Прошло уже около пятнадцати минут. Молодой и доброжелательный надзиратель подходит с бутылкой рома и рюмками. Он спрашивает заключенного, не хочет ли тот выпить, и наливает полстакана. Заключенный начинает пить медленно. Теперь он понял, что с окончанием напитка закончится и его жизнь. Он еще немного беседует с адвокатами. Подзывает того надзирателя, который принес ему ром, и просит собрать кусочки бумаги, разорванные и брошенные на землю господином П. Надзиратель наклоняется, подбирает обрывки бумаги и отдает их господину П., а тот кладет их в карман.

Именно в этот момент чувства начинают смешиваться. Этот человек умрет, он все осознает, он знает, что ничего не может поделать, кроме как отсрочить конец на несколько минут! И это начинает напоминать детскую капризность, когда ребенок ищет любой повод, чтобы отложить время сна! Как ребенок, знающий, что ему пойдут на уступки, и пользующийся этим. Заключенный продолжает пить маленькими глотками, не спеша. Он зовет имама; имам подходит и говорит с ним по-арабски. Он отвечает несколькими словами на том же языке.

Рюмка почти пуста, и в последней попытке он просит другую сигарету — «Gauloise» или «Gitane», так как выданная ему сигарета ему не понравилась. Эту просьбу он высказывает сдержанно, почти с достоинством. Однако вмешивается уже теряющий терпение палач: «К нему были достаточно снисходительны, достаточно милосердны, пора заканчивать». В свою очередь генеральный прокурор также отказывается дать сигарету, несмотря на то, что заключенный настаивает со словами: «Это будет последняя». Атмосфера тревоги начинает окутывать присутствующих. С тех пор как заключенный сел на стул, прошло около двадцати минут. Двадцать минут, которые кажутся одновременно и очень длинными, и очень короткими! Все сливается воедино.

СРОЧНО НУЖНО УНИЧТОЖИТЬ СЛЕДЫ ПРЕСТУПЛЕНИЯ…

Эта просьба о последней сигарете возвращает прошедшему времени его реальность, его «сущность». В течение двадцати минут терпеливо ожидали стоя, сидевший на стуле заключенный получал все свои желания немедленно. Управление этим временем было оставлено в его распоряжении; это были его личные минуты. Теперь же это предоставленное ему время вытесняется другой реальностью. Время отбирают у него назад. Последняя сигарета отвергнута, и для завершения дела требуется быстро осушить рюмку. Он делает последний глоток. Протягивает рюмку надзирателю. Тотчас один из помощников палача быстро достает из кармана пиджака ножницы и начинает разрезать воротник голубой рубашки заключенного. Палач делает знак, что разрез недостаточно широк. Помощник наносит по спине рубашки два сильных удара ножницами, чтобы облегчить задачу, обнажая всю верхнюю часть спины.

Быстрым движением, прежде чем разрезать воротник, они связывают ему руки сзади тонкой веревкой. Заключенного поднимают на ноги. Надзиратели открывают одну из дверей в коридоре. За дверью появляется гильотина. Следуя за толчком надзирателей, я почти без колебаний иду за ними и вхожу в комнату, где стоит «машина», — быть может, во внутренний двор. В стороне стоит коричневая открытая тростниковая корзина. Все происходит с молниеносной быстротой. Тело швыряют чуть ли ни лицом вниз, но в этот момент, не от страха, что я «сломаюсь», а из чистой инстинктивной, внутренней стыдливости — не нахожу других слов, — я отворачиваюсь.

Я слышу глухой звук. Оборочаюсь: кровь, слишком много крови, ярко-красная кровь, тело завалилось внутрь корзины. За одну секунду человеческая жизнь была оборвана. Человек, который еще минуту назад разговаривал, теперь представляет собой лишь синюю пижаму на дне корзины. Один из надзирателей берет водяной шланг. Срочно нужно смыть следы преступления… Меня тошнит, но я сдерживаю свои чувства. Во мне бродит волна холодного бунта.

Мы проходим в комнату. Там генеральный прокурор с детской суетой суетится, чтобы составить протокол. Д. тщательно проверяет каждое слово. Ведь протокол приведения в исполнение смертной приговора — дело важное! В 05:10 я уже дома.

Пишу эти строки. Сейчас 06:10.

Перевел с французского: Азиз Алибейли

 TodayPress TV